Зима… Такое глупое время года.
  Да и вообще, вся жизнь - пустая трата времени…
  Такая холодная и высокомерная всегда, и лишь изредка игривая, заставляющая забыть про все на свете, но все же пытающаяся кольнуть своим холодом.
  Никому не нужная, она, надменная богиня, пораженная гордыней, вечно одинокая, словно кошка, изгнанная из стаи, незнающая, куда себя деть.
  Никому не нужная…
  Да, именно так, больше никому не нужная…
  Анна стояла на пороге, вдыхая вечерний, морозный воздух, смотря на белые хлопья снега, с которыми заигрывал ветер, бесцеремонно бросая в порывах то в одну сторону, то в другую. Мысли роем носились в ее голове, не имея никакого смысла, и, казалось, просто таки не желали объединяться в единый поток, связанный общим направлением.
  Ее снова беспокоили голоса, и если раньше они щадили ее, говоря по очереди, то сегодня просто гудели, не умолкая. Оставалось лишь смотреть на падающий снег и постараться забыться, исчезнуть, чтобы не осталось и следа.
  Как же она не заметила тот миг, когда стала так стремительно отдаляться от всего, что окружало ее? Как посмела вновь впустить к себе в душу прежнее равнодушие, смешанное с нотками ненависти? И почему никто не заметил до сих пор ее состояния? Даже он, тот, кто был ей ближе всех. Верно, именно был, ведь так тяжело любить такую, как она, слишком сильную, возгордившуюся, надменную.
  Такая глупость. Все глупость…
  А она все чаще ловила его на мысли о том, чтобы все бросить и просто… заснуть. Ах, именно заснуть, в этом весь Йо, готов на все, лишь бы вздремнуть немного. Она улыбается, вспомнив про него, чуть заметно, потом судорожно оглядывается, словно боясь, что кто-нибудь мог заметить это минутное помутнение.
  - Глупости… глупости…глупости… - разносится эхо за ее спиной, раздающееся
грохотом в голове. - Ты ведь сама… сама знаешь, что он… он без тебя ничто… ничто… глупости…
  Она зажмуривает глаза, стараясь унять галлюцинацию, но голоса повторяют одно, заставляя голову гореть нестерпимой болью.
  - Уйдите прочь, - слабо шепчет она, ощущая себя ничтожеством.
  И, о чудо, они замолкают, оставив после себя неприятные отголоски...
  Ей так жаль…
  Жаль, что не может просто уйти, не мешать никому своим присутствием. Хотя, почему нет, ведь она столько раз думала о том, чтобы пойти и собрать свои вещи, и даже почти ушла однажды, но ее остановил глупый телефонный звонок. И она кинулась к телефону, словно боялась разорвать последнюю ниточку, которая позволит ей побыть в этом доме еще хоть немного. А потом…
  А потом она просто не смогла уйти.
  Слабачка…
  Йо так и застал ее с телефонной трубкой в руках, такую жалкую, пустыми глазами изучающую ближайшую стену, и еще удивился, куда это она собралась с вещами так поздно. Тогда она была просто несказанно счастлива, прочитав в мыслях ее любимого шамана, что он никуда ее не отпустит, конечно же, вслух он этого не сказал, но ей было достаточно слышать его внутренний голос.
  Какой же дурой она была! Как же она не смогла понять его отношение к ней?!
  Она для него друг, хороший добрый друг, пусть холодный и высокомерный тиран, пусть с просто чудовищным характером, но друг…
  Просто друг...
  Поначалу ее устраивало и это, она, сгорая в своей любви, стремилась лишь быть рядом с ним. Но потом...
  Горькая усмешка, напоенная ненавистью к себе. Вновь шум в голове, словно что-то сорвалось и полетело в глубины колодца ее мыслей, ударяясь о стенки и лишь приумножая этот мерзкий грохот. Она на мгновение погрузилась во тьму, ощущая, как ветер треплет ее ночной халат, чуть было не потерялась в сознании, но холодный, волевой, насквозь пропитанный ненавистью голос настойчиво прошептал, то ли моля, то ли приказывая:
  - Я помогу… понять
  Глаза в ужасе распахнулись, а ногти судорожно впились в мокрые от волнения ладони. Как давно она не слышала этот голос так ясно. Это напугало ее, но она вновь усмехается, передавая через эту усмешку ненависть существа внутри нее.
  - Что ж, видно, все намного хуже, чем я предполагала.
  - Глупости… глупости… у тебя ведь еще есть выбор… либо он… он, либо мы… мы, выбирай скорей… скорей… скорей
  Снова резкая боль вытряхивает из сознания все мысли. Некоторое время она просто стоит, закрыв глаза, слушая голоса, зовущие ее, и ей кажется, будто она исчезает, растворяется в зимнем ветре, словно меняет свою форму. Но стоит открыть глаза, как ощущения пропадают, оставляя за собой приторный запах несбывшейся мечты.
  - Надо подумать… - и ступает с крыльца босыми ногами в снег, падающий с самого утра. Но ей вовсе не холодно, чувств нет, они просто покинули ее, вытесненные голосами, приносящими нестерпимую боль, такую, что просто хочется выть, рвать волосы и бежать прочь от этого наваждения. Но она терпит, стараясь не проронить ни единого всхлипа, чтобы никто не видел ее боли. Боль – это слабость. Терпение… вот, что помогало ей лучше всякого лекарства.
  Удивительно, но она даже привыкла к своим странным друзьям, ранее посещавшим ее лишь по ночам, когда она пыталась уснуть, бесцеремонно расталкивающим ее, убивая любой сон, который мог помочь ей.
  Потом она нашла способ избавиться от них и от боли, что терзала ее уставшую голову.
    Она заметила.
                 НЕТ,
                        сделала открытие…
  Какой неожиданной вестью стало то, что она не чувствует элементарного холода. Потом это ее даже обрадовало: стоит лишь залезть в ванную с ледяной водой, как голоса пропадают, словно боясь чего-то, что может проснуться от нестерпимого для других холода. Что ж, вскоре она поняла, от ЧЕГО голоса убегали. Поняла, когда очнулась в комнате Йо с ножом в руках, занесенным над его бледно-беззащитной шеей. Она ужаснулась тому желанию, что застилало ее разум, и почти было потеряла контроль над собой, как вдруг холодная луна осветила лицо ее жениха. А он улыбался, по-детски, так невинно, что нож сам собой выпал из разом ослабевших рук. И (как глупо) вонзился в подушку рядом с его ангельски прекрасным во сне лицом. Сердце на мгновение остановилось, когда лицо его исказилось от невидимой боли, а он горько прошептал ее имя. И она сорвалась, убежала прочь, размазывая по щекам слезы, текшие нескончаемым потоком. Хотелось кричать…
  Очнулась в каком-то парке. В этот момент она будто видела себя со стороны, видела лишь тело, оболочку, внутри же кто-то сидел на ее месте, темный и густой, но в то же время невидимый и почти не осязаемый, сильный, не признающий жалости к слабакам. А она так невыносимо слаба…
  Хм, с другой стороны, не будь она такой беспомощной, он бы не был сейчас хозяином ее тела.
  Но все же находит в себе силы вернуться на свое прежнее место.
  А ведь было так близко, она почти уже воспарила, оторвалась от всего прошлого, которое показалось ей таким бессмысленным и ненужным…
  Вернулась в дом еще до рассвета, словно во сне зашла к нему в комнату. Нож все так же торчит в подушке, Йо все так же спит, только вместо счастливой улыбки на губах, по щекам серебрятся две мокрые дорожки, а из груди вырываются сдавленные всхлипы.
  Как жаль… Как ей жаль…
  Она судорожно вытаскивает нож и спускается на кухню - нет больше сил, видеть его таким. В тот день она дала ему подольше поспать, зная, что для него это лучший подарок, не так мучила тренировками и заданиями, словно своими действиями пытаясь загладить свою вину. А Йо даже и не заметил этого, лишь рассеянно глядел по сторонам и как-то странно ей улыбался. Сколько уже прошло с тех пор? Месяц? Может, больше…
  Конечно, потом все стало как прежде, никто из них и виду не подал, будто бы и не было той злосчастной ночи, когда их отношения так резко переменились, незаметно даже для них самих.
И вот сейчас, сидя на снегу, она судорожно думала о том, что же ей делать дальше. А голоса, стараясь склонить ее на свою сторону, кричали, казалось, целой толпой, принося адские страдания. Даже холод не помогал.
  - Ты должна… должна… решить… скорее…скорее, - тихий смех вырвал ее из раздумий. Голоса смеялись, глумились над ней, вдруг стало так мерзко от собственной слабости. Захотелось убежать прочь от всего , чтобы не слышать и не видеть… Но она не могла, наверно, поняла, что Асакура – это последнее, что держит ее на краю пропасти, в которую она уже начала падать. И давно… С тех самых пор, когда узнала, что больше никому не нужна.
  - Перед тобой откроются… откроются огромные возможности, Анна… Анна… Подумай же… подумай… Смирись со своей судьбой… Стань такой, какой должна быть… быть… Иначе ты превратишься в куклу… куклу, которая станет игрушкой умелого мастера… Ты пропадешь… пропадешь… Или же тебя поглотит ОН…он…он… И ты уже не сможешь вернуться… вернуться…
  - Но я не хочу… умирать, - тихий, надломленный голос, настолько несвойственный ей. Неужели это говорит она, Анна Киояма, принцесса медиумов и … - Нет, не нужно больше об этом думать, - и уже тоном, не терпящим возражений, добавляет. - Я не могу. Это просто ошибка!
  - Вы не будете вместе… не судьба… иначе он умрет… умрет…
  - Да кто вы такие, чтобы говорить мне о моей судьбе. Я сама решу, что мне делать. А вы… - она уже не замечает того, что кричит от боли и нахлынувшего страха, – убирайтесь прочь и не смейте возвращаться!!!
  - Ты нужна нам… - еле заметный шепот и … тишина. Долгожданная тишина, которой ей так давно не хватало.
  Анна погрузилась в свои мысли, удаляясь все дальше от действительности, уходя в себя. Это было просто необходимо ей. Необходимо для того, чтобы решить…
  Утренний луч проскальзывает сквозь узенькую полосочку между тяжелых занавесей на окнах, заставляя жмуриться спавшего до этого момента юношу от непозволительно яркого света.
  - На удивление солнечное утро для шести-то часов, - думает он, поворачиваясь на другой бок и устраиваясь поудобнее… Чтобы в следующий миг уже сидеть с вытаращенными в ужасе и удивлении глазами. - Вот ведь черт, она же меня прибьет, - он уже одевается, судорожно собирая футон и одновременно чистя зубы.
  Внизу вдруг слышится звон разбитого стекла, а затем женский вскрик и звуки борьбы.
  Йо испуганно замирает с щеткой в руках и прислушивается.
  Тихо…
  Потом зачем-то подходит к окну, отодвигает занавеси и видит…
  Щетка выпадает из рук, а рот настолько широко раскрывается, что теперь туда можно засунуть сразу целый гамбургер.
  Солнце находится прямо за окном, что кажется, если вытянуть руку, можно без труда дотронуться до его поверхности. Оно необычайно яркое, неприятно яркое и, он только сейчас понимает,… холодное, да просто-таки ледяное настолько, что он уже чувствует, как весь дрожит.
  А на его поверхности, Асакура просто не верит своим глазам, стоят его друзья, все до одного, и о чем-то яростно спорят. Он видит, как шевелятся в гневных препирательствах губы Рена Тао, но не слышит ни звука. Пытается кричать, не получается. Остается только наблюдать, как ссора переходит в драку, такую, что кажется, дерутся вовсе и не друзья, а заклятые враги.
  Снова чьи-то крики и злобное рычание снизу…
  Йо видит, как его друзья убивают друг друга, зовет их, просит остановиться, в порыве начинает бить по стеклу, разрывая до крови руки, но стекло все никак не ломается, и он, все еще продолжая кричать, выбегает прочь из комнаты, боясь не успеть их остановить.
  И замирает, изумленно глядя по сторонам. Друзья совсем забываются, сменяясь ужасным осознанием того, что он сейчас стоит посреди своей гостиной (он совершенно не задумывается, почему из комнаты перенесся сразу сюда), находящейся в полнейшем разгроме: вся мебель переломана, в полу зияют дыры, а обои изодраны в клочья. Но сейчас его это уже не волнует, все внимание привлекает дорожка крови на полу, ведущая в дворик. Сердце сковывает тугой обруч необъяснимого страха, когда он понимает, что кровь эта человека, которого протащили через весь этот завал, чтобы вышвырнуть на улицу. На ватных от страха ногах идет к двери в сад, чтобы открыть… и в следующий момент уже стоит снаружи и с ужасом взирает на представленное ему зрелище.
  Посреди его дворика растет невообразимых размеров дерево, которое, как ему кажется, подпирает само небо; ствол его черный, как и листва, с каким-то непонятным водянисто-бардовым оттенком…
  Он подходит ближе и понимает…
  Дерево буквально сочится кровью. Кровью, что жирными каплями падает с каждого листика, что струится темными змейками из расщелин в коре, что образует жутко-вязкое кровавое озеро у гигантского подножия. Кровью, к которой примешивается кровь (его уже начинает тошнить от запаха, что пронизывает теперь каждую частичку тела) человека, распятого на нем…
  Ему хочется бежать прочь, только чтобы не видеть всей этой мерзости, но ноги не слушаются и, словно кем-то ведомые, несут все ближе к этому буквально смердящему смертью великану.
  - Анна? - почему-то ему кажется, что это именно она прибита к дереву.
  Шаг за шагом… Ближе…
  Сердце ухает в пятки, когда он понимает верность своего предположения. Да, сейчас перед ним на дереве буквально висит его Анна, в изодранной, насквозь пропитанной ее кровью, одежде. Он видит, как ей невыносимо больно, как она прерывисто дышит, запрокинув назад голову, судорожно пытаясь не потерять ни единого момента, чтобы вдохнуть.
  - Анна? Что случилось? – тревога занимает все его мысли, но желания снять ее оттуда почему-то не возникает. И в следующий момент, когда она обращает свой лихорадочно-блестящий взгляд на него, он понимает, почему.
  Ее глаза, всегда прельщавшие его своей красотой, он сравнивал с бесконечными глубинами океанов с такой прозрачной водой, что порой он даже поражался, сколь эта кристальная открытость обманчива, и как можно скрыть за ней хотя бы малейшие проявления эмоций.
  Сейчас же чистейшая вода в них заледенела, и осталась лишь всепоглощающая чернота. Мертвенная пустота, породившая ужасное создание.
  В следующий момент она уже хрипит его имя, просит помощи, но Йо лишь отскакивает от нее прочь, падает на спину и судорожно перебирает ногами в бессмысленной попытке подняться, сверля ее замерзшим от ужаса взглядом.
  Ему кажется, что на него смотрит вовсе не Анна, а какое-то безумное чудовище, ухмыляющееся с такой невообразимой ненавистью, что иного желания, как бежать, у него не возникает. Йо абсолютно верно угадывает намерения существа, захватившего власть над телом его невесты. Оно жаждет смерти, смерти этого проклятого Асакуры. 
  - Анна… - с ужасом шепчет он, наконец, поднимается и…   
Он резко сел на футоне, силясь восстановить дыхание. Попытался встать, но запутался в сбитых им же простынях и упал. Уткнулся в мокрую подушку, снова сел и глубоко вдохнул, стараясь забыть этот глупый сон, что мучил его уже не первый месяц.
  Страшно хотелось пить.
  Спустился на кухню, чтобы налить себе воды.
  - До чего странный сон, - бормотал он себе под нос, опустошая стакан, - бррр, аж озноб пробрал.
  Хотел уже вернуться в комнату, как заметил одинокую снежинку, парившую в воздухе. Ноги ужасно замерзли: по полу сильно тянуло холодом со стороны гостиной. Он посильнее запахнулся в одеяло и заглянул в комнату. 
  Дверь в дворик была настежь открыта, и ветер уже изрядно припорошил снегом порог комнаты. Внутри было нестерпимо холодно, так, что он уже выдыхал облачки теплого пара.
  - Хорошо, что я захватил одеяло, а то, верно бы простудился, - ворчал он, подходя к двери, - и о чем только думает… - мысль оборвалась, а сам он замер на пороге…
  -… Анна… - выдохнул он в морозный воздух.
  Его невеста сидела в воздухе, не двигаясь, застыв в позе лотоса и, казалось, медитировала. Ветер трепал ее волосы, развевал полы ее халата, и (он тряхнул головой, принимая все за галлюцинацию или сон) в местах, где он ее касался, будь то кожа, волосы или одежда, она исчезала, становилась невидимой, будто бы улетала, переносилась с каждым новым порывом и вновь возвращалась, чтобы опять замерцать.
  Йо Асакура стоял и не верил своим глазам. Но что самое главное, ему вдруг стало очень страшно. Ему казалось, что открой Анна сейчас глаза и взгляни на него, то она тут же оборотится во что-нибудь действительно пугающее, и на этот раз ему не удастся избежать ужасной участи, что была уготована для него еще во сне. В голове замелькали мысли о том, что этого не может быть, что он все еще спит, в конце концов, что Анна вовсе не смотрит и не замечает его, настолько сильно погрузившись в транс. Но слишком дурные предчувствия одолевали его, что он уже было развернулся и пошел обратно, как услышал строгий голос (он вздрогнул и облегченно выдохнул) ЕГО Анны, а не какого-то там чудища:   
  - Йо? Почему ты не спишь? Сегодня у тебя очень трудный день, - она сидела уже на снегу, и ему только оставалось думать, привиделось ему, что она парит в воздухе, или нет.
  - Мне хотелось пить и я… в общем… эм… - начал он оправдываться, - А почему ты не спишь? – внезапно выпалил он.
  Анна лишь нахмурилась, но спокойно ответила:
  - Значит, не хочу, а вот тебе спать нужно обязательно, иначе свалишься после первого же круга пробежки, - и вновь она томно закрыла глаза, давая ему понять, что данный разговор окончен.
  Да уж, Анна вчера его несказанно обрадовала, когда сообщила о том, что тренировки возобновляются после небольшого перерыва (для Йо месяц отдыха и отдыхом-то не считался), а на вопрос, полный великого возмущения шамана, - «Почему?» - послала ему такой взгляд, что спрашивать что-либо еще вообще расхотелось.
  - Хорошо… ах… - он ступил босой ногой в снег и невольно задумался, как Анне не холодно сидеть там в одной только юкате, - я пойду, н-н-но, - его зубы уже отбивали чечетку, а ощущение, что ноги кто-то режет ледяным ножом только усилилось, -
т-т-только е-е-если ты, - он уже стоял около нее и смотрел в спокойное, ничего не выражающее лицо, - з-з-зайд-д-дешь в-в-внут-трь, а т-т-то п-п-простудишься, - она открыла глаза и удивленно обвела его взглядом. Да, то еще зрелище, весь синий, продрогший до самых костей Асакура, который еще ко всему прочему волнуется за ее здоровье. Невольно она улыбнулась самым краешком губ:
  - Кому и нужно в-в-внут-трь, так это тебе, - ласково произнесла Анна, - иди уже, - добавила она, заметив его опешивший взгляд, - завари чаю, я сейчас приду.
  Легкий кивок с его стороны – и он уже выполнял ее поручение.
  Она смотрела вслед удаляющемуся Асакуре, и думала о том, что ей нужно сейчас же все ему рассказать:  и о голосах, и той злосчастной ночи, и, главное, о своих чувствах к этому беспечному шаману. Только он мог заставить ее улыбнуться, именно за ним она могла последовать куда угодно, именно он был последним якорем, что сдерживал демона внутри нее, и именно его она любила всем своим давно почерневшим сердцем.
  - Глупости… глупости… вам не быть вместе… вместе…- она настолько расслабилась, что с появлением голосов чуть было не вскрикнула, и принялась растирать виски от ударившей мощной волной боли, - даже не думай.. думай, чтобы все… все рассказать… сказать, он все равно… равно не поймет… поймет, будет только хуже…  уже`… глупости…
  - Нет, он должен понять, это же Йо, да он просто не может не понять… - судорожно прошептала Анна. Ей стало страшно после того, как она поняла, что верит голосам, вдруг показалось, будто она снова полетела и…
  - Анна? Ты идешь? Чай уже готов, - голос Йо разорвал цепь непонятных ощущений,
и, немного хрипло крикнув в ответ: «Иду!» - она поднялась и пошла в дом.
  А голоса все смеялись и смеялись, уничтожая в ее душе последние капельки надежды…
Первым, что она увидела, когда вошла в кухню, был дрожащий, по уши закутанный в одеяло Асакура с чашкой горячего чая в руках. Ей вдруг стало так жаль его, захотелось обнять, согреть…
  Духи, что за глупости лезут в голову, она не может согреть даже себя, что уж говорить о ком-то еще. В ее объятиях ему, скорее, станет еще хуже, чем сейчас.
  Она тихонько прошелестела мимо и присела напротив, улыбнувшись самым краешком губ. Не улыбнуться она просто не могла.
  - Твой чай, - он жестом указал на ее кружку. Она кивнула и протянула руку, чтобы взять, но тут же одернула, будто обожглась.
  - Что случилось? – он поднял на нее удивленный взгляд.
  - Просто слишком горячий, - она подула в чашку.
  - Я думал, ты любишь горячий.
  Уже нет, Йо, уже нет, пронеслось в ее мыслях. Она немного отпила и поморщилась: чай стал совсем холодным.
  Надо рассказать! Сейчас самый подходящий для этого момент
  Нет, ты не посмеешь… смеешь, даже не думай об этом…  этом…
  Еще как посмею, вот увидите
  Глупая… глупая, зачем тебе… тебе все это.. это, он не поймет… нет... нет
  Поймет, он должен знать
  - Йо…
  - Да, Анна, - он вновь посмотрел на нее.
  - Я… - начала она, но голоса, бесцеремонно перебили поток ее мыслей.
  Постой же… стой… для начала вспомни… помни… вспомни…   
…
  -… Анна… - тихий хрип, но она все же его услышала.
  - Тише, Йо, у тебя жар, - прошептала она, промачивая влажной тканью его пылающий лоб. Его сильно лихорадило уже второй день, и все это время она ухаживала за ним.
  - Зачем ты здесь? - пробормотал Асакура.
  - Чтобы тебе помочь, - прополоскав тряпку в тазу, она, в доказательство этого, вновь положила ее ему на лоб.
  - Ведь, турнира… верно уже не будет… - он продолжал, скользя затуманенным взглядом по ее лицу, - а значит… - веки, словно свинцом налившись, стали медленно опускаться, - ты больше… не нужна…
  Пальцы замерли на ткани, а она пораженно уставилась на него. В голове крутилась только одна мысль, от которой сердце рвалось на части.
  Не нужна… больше не нужна… не нужна…
  Глаза наполнились слезами, готовыми уже совершить свое путешествие по побледневшим щекам. Из раны на прокушенной губе потекла тоненькая струйка крови.
  Внутри стало так пусто, так холодно, так больно…
  - Так зачем? - его веки стали приподниматься.
  - Тише, Йо, тише… - она накрыла его глаза ладонью; нет, он ни за что не увидит ее слез… больше никогда, - тише… - соленая капля упала на ладонь… никогда, - тише…
  …

  - Анна… Анна, - он дотронулся до ее щеки, стирая одинокую слезинку. Она вздрогнула и очнулась. Перед глазами все поплыло от переизбытка чувств.
  Голоса добились своего - она вспомнила всю боль, что тогда испытала, вспомнила день, когда фундамент ее хрупкой защиты стал рушиться и когда она поддалась демону, зовущему ее столько лет из самой глубины души, и пошла ему навстречу.
  - Анна? Что случилось? – Йо смотрел ей прямо в глаза, - Что ты хотела?
  Больше никогда…
  - Ты вся дрожишь? Что с тобой? – Асакура участливо накрыл ладонью ее хрупкую кисть, - Какая ты холодная.
  Она судорожно вырвала руку и прижала ее к колену. Его тепло обжигало, приносило боль.
  - Ты допил чай? – равнодушно-холодный вопрос без тени улыбки. – Отправляйся спать, тебе рано вставать.
  - А ты?
  - Больше (никогда) никаких вопросов. Спать, быстро.
  - Да, Анна, - он встал и отправился к себе в комнату.
  Она закрыла ладонью глаза, не желая ни видеть, ни чувствовать его, еле заметно всхлипнула, слезы тонкими дорожками заструились по щекам, громко ударяясь в мертвой тишине дома о крышку стола.
  Тихий смех заставил ее сморщиться от боли:
  - Вот, видишь… видишь, ему просто не за чем знать… знать, не поймет… нет… нет
  - Вы правы, он не сможет, - согласилась она, вытирая мокрые щеки, - больше никогда…
  - Все верно… верно, вам не быть вместе.. нет.. нет, глупости… глупости… ха…ха…ха…
  - Да, глупости, - горькая усмешка на красивых губах и слезы в глазах, - глупости.
  О духи, как же я ненавижу его и… люблю.
  - Разлюбишь… - едкий, словно дым, сковывающий движения, ненавистный голос, что все чаще и чаще тревожил ее.   
  - Не смогу, - надо же, есть силы, чтобы бороться.
  - Разлюбишь, - лишь дуновение, но все внутри уже сковывает холод, - разлюбишь…
На редкость паршивым оказался для Рена Тао этот день…
  Для начала, его будильник не прозвенел во время, и он проспал весь завтрак. Глупые служанки оставили на его тумбе лишь остывший кофе и пару бутербродов с маслом авокадо. Затем выяснилось, что все его чучела для отработки ударов ввиду своей непригодности были выброшены прочь, и злость свою, а также крайнее раздражение пришлось выместить на ни в чем не повинной стене тренировочного зала. Вышел он оттуда более или менее спокойным, зато стенка была почти полностью разрушена. В довершении ко всему его буквально поймала на выходе из дома Джун и заставила поехать с ней, чтобы встретить их дальнюю родственницу.
  - И не надо дуться на меня, Ренни, - тихо проговорила его сестра, когда они сели в машину. - Она, между прочим, твоя кузина и вдобавок ко всему впервые в Китае.
  - Это вовсе не моя забота, показывать заблудшим родственничкам дорогу домой, - ядовито прошипел он в ответ.
  - Рен, не моя вина, что никого из родителей нет сейчас дома, тем более мама лично просила тебя встретить ее, и, в конце концов, она тоже твоя сестра, и ты обязан принять ее, как подобает настоящему Тао, - Джун гневно отвернулась к окну, давая понять, что данный разговор окончен.   
  Почти вся дорога до аэропорта прошла в тишине, лишь только Джун изредка глубоко вздыхала и поглаживала живот.
  - Рен, а ты не скучаешь по друзьям? Вы столько лет не виделись. Все они, верно, так изменились, - мягко начала Джун, безошибочно полагая, что брат возможно еще не до конца остыл и в любой момент может взорваться.
  Но Рен не отвечал, только беспрерывно смотрел на мелькавшие за окном витрины разнообразных магазинов и модных ресторанчиков.
  - В этом году Анне будет восемнадцать, а значит свадьба уже не за горами. Йо, наверно, безумно рад, что ему досталась такая невеста, - вслух рассуждала Джун, вспоминая свою собственную свадьбу и счастливые лица всех родственников, как со стороны жениха, самого видного и самого почитаемого в свои двадцать пять лет джентльмена, так и со стороны невесты. Даже Ен улыбался тогда, уважая дочь за абсолютно правильный выбор. Однако, как только она вспоминала лицо Рена, в тот вечер такого разбитого и одинокого, сердце ее, от природы чуткое и отзывчивое и теперь еще более размягченное все нарастающим в ней материнским инстинктом, сжималось от чувства вины. Ведь она оставила его, променяла на другого мужчину, пусть даже горячо ею любимого, принесшего ей столько счастья, сколько она еще никогда в жизни не испытывала. И Джун отчаянно надеялась, что и Рен, которому на тот момент уже было шестнадцать, обязательно найдет себе достойную пару. Но с тех пор прошло уже целых три года, а Рен так и не встретил свою любовь, и молодая даос прекрасно знала, что хоть он и по-настоящему искренне радовался каждому из ее довольно редких визитов, в глубине души все еще был сильно обижен на нее. 
  А теперь предстояло ошарашить шамана еще более, как ей казалось, болезненной для него вестью. И этого больше всего боялась некогда не ведавшая страха Джун Тао, в замужестве госпожа Хирохито Джау Чонг.
  Она была беременна, уже на третьем месяце, и не знала, как рассказать об этом своему крайне вспыльчивому по любому вопросу, касающемуся ее благополучия, братцу.
  - Рен, я должна сообщить тебе одну важную новость. Это касается меня и Хиро, и ты первым из всех родственников узнаешь об этом, - медленно, как можно аккуратней выбирая слова, проговорила Джун, внимательно следя за реакцией брата.
  - И что же это за весть? – спокойно спросил он, заглядывая в глаза сестре.
  - Ты скоро станешь дядей, - весело заговорила она, радуясь хотя бы его внешнему спокойствию. – Я и Хиро… эээ… у нас скоро будет ребенок, -  закончила она как можно мягче, в то время как сердце ее просто разрывалось от напряжения, а все мысли были заняты предположениями о том, как он будет реагировать.
  Признаться честно, Рен, который надеялся, что путь до аэропорта обойдется без каких-либо приключений, был просто шокирован новостью Джун. К собственному удивлению, уголки губ его стали подниматься, чтобы превратиться в настоящую улыбку. И Джун, очень довольная столь благоприятной реакцией, со всей своей врожденной силой и любовью обняла любимого брата, а затем расцеловала его, смеясь и плача одновременно, бесконечно повторяя: «спасибо тебе, Ренни». 
  Сам не зная, почему так обрадовался, наследник клана Тао без конца прокручивал в мыслях слова сестры.
  Ты скоро станешь дядей!
  У нас скоро будет ребенок!
  Я и Хиро…
  Как ни странно бы это прозвучало, но Рен уже воспринимал мужа Джун, как близкого родственника, хотя и был устрашающе зол после резкого объявления о помолвке сестры с этим, как ему казалось, напыщенным глупым индюком. Но затем, поняв, что Джун очень сильно любит Чонга и крайне счастлива в браке, просто-напросто отпустил ее без каких-либо сожалений. И муж ее теперь вызывал у Рена лишь чувства благодарности, уважения и изредка ревности, так как сестра переехала в родовое гнездо Джау Чонг, и все время проводила там, иногда заезжая ненадолго погостить и всегда рассказывая про Хиро.
  Ну вот, теперь она совсем меня забудет…
  Острый укол боли прямо в сердце постепенно начал наполнять все внутри непреодолимым отчаянием и чувством горького одиночества. Не будет больше рядом этого чудесного человечка, единственного в целом свете до конца понимавшего его.
  Что ж, у нее теперь своя семья, да и глупо было бы надеяться, что она не отдалится от меня после свадьбы, - грустно подумалось ему. Он даже несколько поник. Но, посмотрев в сияющее лицо Джун, Рен вдруг понял, насколько важно было для нее его мнение, и поспешил придать своему лицу самое, что ни на есть счастливое выражение, за что и получил добрую порцию сладких сестриных поцелуев.
  После этого Джун стала весело щебетать про своего пока не рожденного ребенка, про то, как, верно, все будут радоваться ее счастью, про то, что он, Рен, должен будет обязательно помочь ей выбрать имя, а также про невиданный прежде праздник, на который будет приглашено пол-Китая и который обязательно пройдет в честь ее с Хиро малютки.
  Под этот самый резвый щебет они и подъехали к аэропорту, куда должна была уже прилететь их кузина. 
Кузину они нашли возле самого выхода. Вернее, обнаружила ее Джун, так как Рен, ни разу в жизни ее не видевший, знать не знал даже имени своей непутевой родственницы.
  - Как я рада тебе, Джун. Мне уж начало казаться, что никто не встретит меня, и буду я ночевать здесь вместе с бездомными, - на этих словах она залилась звонким смехом, зажурчавшим, будто сотни ручейков по дорожкам в дождливый день, проникающим даже в самые отдаленные уголки души, завораживающим своей иллюзорной неповторимостью.
  - Ах, не говори ерунды, Кисаки, мы были бы здесь еще раньше, если бы не один инцидент, - Джун с укором уставилась на Рена, стоявшего немного поодаль, затем взяла его за руку и, словно маленького мальчика, не знающего, как начать разговор, подвела к красавице-кузине.
  - А вот это Рен Тао, мой дорогой младший брат и прямой наследник всего, что только имеет наша семья, -  обратилась она к прилетевшей девушке, уже довольно пристально разглядывающей ее братца.
  - А меня зовут Кисаки Сукуока, я тебе кузина по линии сестры твоего отца, японка, родилась в Сендае, - представилась она, мягко поклонившись ему в знак приветствия.
  - Добро пожаловать в Китай, Кисаки, - поклонился он ей в ответ.
  - Итак, ритуал посвящения пройден, - вновь защебетала Джун, поблескивая своими озорными глазками, - давайте-ка теперь поедем развлекаться!!!

  Следующие сорок пять минут Рен выслушивал без конца менявшиеся планы сестры по разорению самых модных бутиков и ресторанов в Пекине, и когда она, наконец, определилась, был уже полдень, хотя в аэропорт они примчались к половине одиннадцатого.
  - Ну что ж, тогда поехали, - воскликнула Кисаки, которая, как показалось Рену, нисколько не устала от безостановочного воркования Джун.
  - Тако, - попросила шофера даос, - отвези нас в тот прелестный ресторан, ну ты помнишь, где пела девушка.
  - Слушаюсь, госпожа, - проговорил Тако с облегчением. Наконец, молодая госпожа точно указала адрес, а то ему уж порядком надоело бесцельно ездить по городу.
 
  Рен почти всю дорогу молчал, лишь изредка отрываясь от панорамы за окном, чтобы кивнуть на бесконечные вопросы Джун и Кисаки, зачастую даже не зная их содержания. Впрочем, девочки нисколько на него не обижались и продолжали радостно рассказывать о своей жизни, перебивая друг друга на полуслове, и весело хихикали, если вдруг понимали, что одновременно сказали одно и то же.
  А может, еще не все потеряно,- думал Рен. - Я все-таки ее брат, да и ребенок не скоро родится.
  - Я и Хиро с нетерпением ждем появления нашей малышки… - вторгся в его сознание радостный голос Джун.
  Нет! – тряхнул он головой. - Я не имею больше права претендовать на ее внимание, она должна думать сейчас лишь о своем счастье.
  - Я так счастлива, как никогда не была раньше…
  А я должен радоваться за нее.
  - Я сделаю все, чтобы и Хиро и малышка тоже были счастливы. Ведь они теперь моя семья…
  Только почему же мне так больно…
  - Ах, как я рада за тебя, Джун, - проговорила Кисаки с мечтательной улыбкой на губах, когда они уже подъезжали к ресторану. – Надеюсь, мое счастье тоже скоро найдет меня, ровно, как и тебя, Рен, - она посмотрела на него, прежде чем выскользнуть вслед за Джун.
  - Я тоже на это надеюсь, - с усмешкой пробормотал он и вышел прочь.

  Вид ресторанчика, о котором Джун лишь упомянула, был просто ошеломляющим своей красотой и неповторимостью. Небольшое здание из перламутрового мрамора, цвета самого черного из жемчугов, было сконструировано так, что когда ты смотришь на него впервые, оно очаровывает тебя лишь своим необычным цветом – черным с переливами фиолетовых оттенков. Но затем, более пристально приглядевшись, замечаешь, словно скрытый штрих на огромной, потрясающей воображение картине, который непременно поменяет все твое начальное впечатление, в какой крайне необычной форме находятся блоки, использованные для строительства помещения.
  - О всемогущие Ками, это же дракон, вы видите дракона, а то я поначалу его даже и не заметила, - восторженно воскликнула Кисаки, огромными глазами рассматривая все здание.
  - Великолепный вид, не правда ли, - с некоторой гордостью проговорила Джун, - мы с мамой  много раз бывали здесь, и даже, по крайней мере, она мне так рассказывала, еще до твоего, Рен, рождения, - с этими словами она искоса глянула на братца  и, абсолютно довольная увиденным, вновь обратилась к Кисаки. - Видишь ли, этому ресторану уже очень много лет, больше, чем нам всем вместе взятым, а открыл его давным-давно отец дедушки моего мужа. И так как денег у него было более чем достаточно, он решил сотворить нечто невообразимо прелестное. Самые лучшие архитекторы разрабатывали план здания, самые достойные возводили стенку за стенкой, а скрытый вид дракона, а также название ресторану придумала любимейшая жена прадеда Хиро. Шелковый дракон, - с трепетом произнесла даос. - Такое красивое название… Особенно четко образ дракона проявляется во время дождя, он будто бы оживает и даже начинает пугать прохожих. Этот ресторан считается непревзойденным по красоте оформления во всем Китае! – воскликнула Джун, но затем, внезапно погрустнев, добавила. – Однако он не пользуется широкой популярностью у людей, и если еще отец Хиро разработал наиболее безболезненный план по закрытию этого места, но не использовал его ввиду запрета со стороны своего деда, то сам Хиро уже фактически начал претворять в жизнь эту мерзкую задумку об убийстве столь прекрасного места.
  - Но как же может быть, чтобы ТАКОЕ место и не было популярно! – пораженно выговорил Рен, во все глаза рассматривавший ресторан. – Этого просто не может быть, - и, чтобы еще более доказать свое несогласие, он покачал головой. – Да я бы все отдал, чтоб побывать здесь хотя бы раз, и я не поверю, что любой другой, оказавшийся вблизи с этим местом, не захотел бы увидеть ресторан изнутри.
  - В том дело, Рен, - со вздохом начала Джун, - что место это, как ты уже должен был заметить, является сосредоточием не только финансовых ценностей нашей семьи…
   Рен кинул быстрый взгляд в сторону сестры и вновь вернулся к созерцанию ресторана.
   Наверно, оговорилась. 
   - … но и духовного фонда двух любящих сердец. По рассказам Хиро, его прадед настолько сильно любил свою жену, что смог убить для нее настоящего дракона. Из чешуи его были сделаны первые фамильные драгоценности, а дух был помещен сюда для охраны от нечистых сил, - она немного задумалась, но вскоре продолжила, еще раз глубоко вздохнув. - И, конечно же, обслуживание здесь на совершенно ином уровне, что соответственно играет на цене. Поэтому сюда приходят лишь богачи, с особыми вкусами и желаниями. И большинство из них - шаманы, – закончила она, загадочно смотря на Рена, и затем, кинув взгляд на Кисаки, наконец, произнесла долгожданное приглашение. - Что ж, давайте уже пройдем внутрь, в конце концов, вы сами должны все увидеть…   
Внутри царил полумрак, и чувствовался едва заметный терпкий аромат, так напомнивший Рену любимые духи Джун. Этот запах, казалось, был неотъемлемой частью интерьера, придавал ему некую завершенность и интимность.
  Несмотря на довольно-таки большое помещение, внутри стояло лишь пять столиков, покрытых богато расшитыми золотыми узорами скатертями, выстроенных вокруг небольшой округлой сцены с стоящим на ней старинным и от этого еще более изящным фортепьяно. Правда, на сцене никого не было: никто не разыгрывал вариации лирических мелодий, никто не пел в посеребряный микрофон, и никто не рассматривал замысловатые иероглифы на потолке, написанные аккуратной кистью художника ровно на границе между сценой и остальным залом, словно для защиты музыкантов. Или для сдерживания…
  На стенах, выкрашенных в насыщенный лиловый цвет, красовались величественные веера, украшенные словно настоящими ветвями японской сакуры, опадающей не менее настоящими розоватыми лепестками. Рен нигде не заметил светильников, лишь одиноко стоящие ароматизированные свечи (так вот откуда этот запах, или нет?) тускло мерцали на столах, поблескивая неясными силуэтами огоньков на ободках хрустальных бокалов, играя в глубинах серебряных приборов… Однако, казалось, и стены, успокаивающие своим цветом, и потолки, затемненные и будто бы уходящие в бесконечность (ну кроме, конечно, освещенного участка над сценой с непонятными заклинаниями), и полы, покрытые коврами непонятного, словно меняющегося оттенка неопределяемого цвета, и даже тяжелые шелково-бархатные бра издавали свое собственное призрачное свечение. Можно даже подумать, что каждый предмет внутри ресторана имел душу, прорывавшуюся сквозь материальную оболочку и пытавшуюся привлечь чужое внимание. И мелодия, льющаяся отовсюду, обволакивающая мягчайшим одеялом…
  - Добро пожаловать в шелковый дракон, - приятный голос официантки отвлек родственников от созерцания красоты глубин ресторана, - не желаете ли присесть, у нас как раз имеется свободный столик в глубине зала.
  - Да, конечно, спасибо, - невозмутимо ответила Джун, передавая свое пальто еще одному пошедшему служащему, - мы бы очень хотели присесть.
  Столик их находился в дальней части помещения, но так как места более чем хватало, они спокойно, никому не мешая, прошли на свои места, и после того, как заказ был принят, а официант ушел за напитками, вновь занялись разглядыванием окружающего, словно нереального мира внутри легендарного поверженного дракона.
  - Всемогущие Ками, как же здесь прекрасно, - шепотом, будто боясь разрушить иллюзию окружающей их всех сказки, поговорила Кисаки.
  - Вовсе не за чем шептать, милая, - улыбнулась Джун, - здесь просто неповторимая акустика, не позволяющая толком расслышать даже крики с соседних столиков.
  - Джун, это… это… у меня даже нет слов, чтобы описать мои впечатления, - пробормотал Рен, проводя пальцами по выпуклым золотым жилам на скатертях. – И как ты могла скрывать от нас такое место? – теперь он уже осматривал узоры на бокалах и приборах.
  - Я счастлива, что вам здесь понравилось, - продолжала улыбаться Джун.
  - Да как же нам могло не понравиться! - воскликнула Кисаки, тут же виновато оглядываясь из-за своей несдержанности, однако никто даже и не заметил ее вскрика, и тем более не прожигал ее недовольным взглядом.
  - Я же говорила про акустику, - сказала Джун немного поникшей подруге, - никто нас не услышит.
  - И все таки, почему ты никогда не говорила об этом ресторане? – рассеянно проговорил Рен, поглядывая то на сестру, то на принесшего напитки официанта. – Неужели думала, что мы не оценим?
  - Нет же, Рен, - устало выдохнула даос, - просто не предоставлялось возможности, и, потом, я уже говорила про возможный снос ресторана.
  - Так ты серьезно? - поразилась Кисаки, - Хирохито-сан всерьез задумал погубить такое чудесное местечко? Но ведь это ужасно, почему нельзя просто продать его другому ресторатору? 
  - Кисаки, ты не понимаешь, как все сложно, - погрустнела Джун. – Это место духовно подавляет некоторых посетителей, и здесь водятся духи, заблудшие души, которые пугают не только людей, но и много повидавших шаманов. Ресторан не пользуется большим спросом, и это хлестко бьет по кошельку владельца. Однако не думайте, что я не просила Хиро сохранить ресторан, - быстро добавила Джун, заметив осуждающий взгляд кузины. – Я скорее разорюсь и закончу жизнь в нищете, чем позволю уничтожить его, – и, вдруг загадочно глянув на Рена, заметно развеселившись, добавила. – Потому что иногда здесь можно встретить весьма привлекательные и интересные лица.
  Беседа их на этом оборвалась, так как принесли заказанные блюда, и ничего кроме «Как вкусно» или «Божественно» во время трапезы за столом не произносилось, в то время как незаметно, но все же ощутимо увеличилась громкость мелодии, что вскоре поменяла все планы Рена, наследника великого китайского клана Тао.